Mulatu Plays Mulatu — первый полноценный студийный альбом от отца эфиопского джаза за более чем десять лет.
На альбом попали переосмысленные аранжировки ряда классических композиций, Mulatu Plays Mulatu — это возвращение Мулату к звучанию, которое помогло изменить облик эфиопской музыки в конце 1960-х — начале 1970-х годов. Альбом записывался в Лондоне и Аддис-Абебе: в работе приняли участие ребята из его британского ансамбля — сплочённый, интуитивно чувствующий друг друга коллектив, за плечами у которого огромный опыт живых выступлений, — а также музыканты, выступающие в его клубе Jazz Village в Аддис-Абебе.
Mulatu Plays Mulatu воплощает давний замысел Мулату в области эфио-джаза: тонкий баланс между западными джазовыми аранжировками и богатым звучанием традиционных эфиопских инструментов, таких как крар, масенко, вашинт, кеберо и бегена. На протяжении всего альбома он переосмысляет знакомый материал, насыщая его богатыми тембровыми красками, развёрнутыми импровизациями и интересной ритмикой, создавая произведение, которое звучит столь же свежо и современно, сколь и аутентично, отдавая дань традиям. Уже известные многим композиции — «Yekermo Sew», «Netsanet» и «Azmari», написанная Рассом Гершоном из Either/Orchestra, — обретают здесь новую жизнь в виде оригинальных биг-бэндовых аранжировок.
«Эфио-джаз объединяет нас и делает нас единым целым, — говорит Мулату. — Этот альбом — итог моей работы по продвижению этой музыки в мир и дань уважения нашим незаслуженно забытым героям — музыкантам-первопроходцам Эфиопии, подарившим нам нашу культуру».
На протяжении всей своей пятидесятилетней карьеры Астатке наводил мосты между континентами и поколениями. Теперь он приглашает нас заново услышать его музыку — с совершенно иной перспективы. Эфио-джаз, как и его создатель, не стоит на месте.
Продюсером Mulatu Plays Mulatu выступил Dexter Story; в записи приняли участие базирующиеся в Лос-Анджелесе современные музыканты Карлос Ниньо и Кибром Бирхане. Альбом записан и сведён Изабель Грейсфилд на студии RAK Studios в Лондоне, а также Декстером Стори в Аддис-Абебе.
Интервью с Мулату Астатке
оригинал: Mulatu on Mulatu: The Father of Ethio Jazz, Needs A Favor.
Интервью с отцом эфио-джаза Мулату Астатке, признаться, казалось чем-то из области фантастики. 81-летний музыкальный первопроходец, создавший целый жанр, пронизанный латинским джазом, фанком и афробитом, словно застрял в другой эпохе — совершенно недосягаемый. Но когда его лейбл Strut Records объявил о выходе нового альбома Mulatu Plays Mulatu, всё вдруг перестало казаться невозможным. Письма были отправлены, подтверждения получены — всё складывалось.
Однако после нескольких отмен и бесконечных переносов шансы связаться с Астатке таяли на глазах. А потом, в тёплый солнечный сентябрьский день в Пизе, Италия, Астатке наконец появился в Zoom и принялся отстаивать вклад африканских музыкантов так, будто от этого зависела его жизнь. Наблюдать за этим было невероятно увлекательно. Астатке, по-прежнему полный страсти к своему делу, говорил о своих эфиопских корнях так, что невозможно было не увлечься.
Стало также совершенно очевидно, что уходить на покой он не собирается. Астатке, учившийся в Музыкальном колледже Бёркли в Бостоне и в Тринити-колледже музыки в Лондоне, продолжает гастролировать и сочинять музыку в своём клубе African Jazz Village неподалёку от площади Мескель в Аддис-Абебе. В беседе с журналом Wax Poetics обаятельный Астатке вспомнил, как Боб Марли исполнял «No Woman, No Cry» в его клубе, рассказал о неизгладимом вкладе африканских музыкантов в мировую музыку и о своих первых впечатлениях от Соединённых Штатов.
Wax Poetics: Как музыка вошла в вашу жизнь в юном возрасте?
Мулату Астатке: Мне потребовалось много времени, чтобы по-настоящему познакомиться с людьми из глубинки, из-за пределов Аддис-Абебы — с людьми буша. И это было невероятно интересно. Я многому у них научился и провёл большую исследовательскую работу. Я и сейчас продолжаю исследования их вклада в мировую культуру.
Когда вы переехали в Лондон, вы заметили, что эфиопские музыканты и эфиопская музыка практически неизвестны, и это вас задело. Именно тогда началась ваша миссия — познакомить весь мир с эфиопской музыкой?
Да. Возьмите банджо — у него тот же звук. У кларнета тот же звук, что и у техасского инструмента в Южной Америке. А если взять масенко — это тот же звук, что и у виолончели. Потому что здесь есть очень интересные параллели. Я убеждён, что необходимо проводить серьёзные исследования вклада людей буша в мировую культуру. Это то, что ещё не сделано, и то, чем я сейчас пытаюсь заниматься.
Согласна. В чём сходство между латиноамериканской и эфиопской музыкой?
А откуда, по-вашему, происходит латинская музыка? (Смеётся.) Это же всё африканская музыка. Ча-ча-ча, мамбо — всё это Африка. Именно это я и пытаюсь донести — вклад африканской культуры в мировую. Единственное, что я услышал в латинской музыке собственно латиноамериканского, — это монтуно. И всё. А остальное — это Африка.
Не обидно ли вам, что африканские музыканты и артисты не получают заслуженного признания?
Именно так. Все говорят о рэпе. Но если спуститься на юг Эфиопии, в район Южного Рино, — там и зародилось большинство рэп-движений и рэп-музыки. Но никто не отдаёт должное этим людям, никто о них не говорит. Вот над чем я сейчас работаю. Зато эфиопский джаз — он настолько мощный, что сейчас покоряет Европу, и это прекрасно. Это замечательно. В эфиопском джазе вы слышите всё: джаз, латинскую музыку, африканскую, европейскую — всё соединено воедино.
Интересно, что вы упомянули рэп. Нас, Дэмиан Марли и многие другие крупные хип-хоп-исполнители сэмплировали вашу музыку. Как вы отнеслись к сэмплированию, когда впервые о нём узнали?
У меня много друзей среди растаманов. У них обширный круг знакомых. Они приезжают в Эфиопию. Мы общаемся. Они приходят в мой клуб. И Боб Марли тоже приходил в мой клуб. Он исполнил «No Woman, No Cry» прямо у меня в клубе.
Не может быть!
Да, он приходил. Я с ним встречался. Он пришёл в мой клуб, и это было по-настоящему потрясающе. Я видел много растаманов, приходивших в мой клуб в Эфиопии, и это очень тёплая связь. У меня много друзей-растаманов, и они искренне любят и глубоко интересуются эфиопской музыкой и эфиопским джазом. И многие из них поют об этом, что невероятно трогательно.
Это удивительная часть истории. Наверняка через ваш клуб прошло немало знаменитых музыкантов. Должно быть, вокруг него сложилось настоящее сообщество.
Так что вы думаете о сэмплировании?
Это прекрасно, это замечательно, это знак уважения к Африке, к Эфиопии и к Мулату. Мне это очень нравится, это невероятно интересно. Знаете, до сих пор столько молодых ребят сэмплируют и исполняют мою музыку — даже в самой Эфиопии, что очень приятно. В Америке едешь из города в город — и повсюду сэмплируют и играют мою музыку.
Каким было ваше первое впечатление от Соединённых Штатов?
Это было прекрасно. До Америки я учился в Тринити-колледже в Лондоне, а потом приехал в Музыкальный колледж Бёркли. У меня появилось много друзей в самых разных замечательных ансамблях.
Как вы считаете, в чём главное различие между американцами и африканцами?
Недавно я был в Голливуде — выступал в Hollywood Bowl. Я играл вместе с Камаси Вашингтоном — очень чуткий, прекрасный человек. Но проблема Америки в том, что там крайне слабо понимают вклад Африки в мировую культуру. Большинство танцев, которые вы называете рэпом или как-то ещё, зародились в Африке.
На юге Эфиопии есть народы, которые танцуют — и их рэп ничем не отличается от того, что, как принято считать, родилось в Америке. Вот о чём я говорю всем и каждому: отдайте должное людям буша. А теперь позвольте рассказать вам одну историю. Когда я учился в Бёркли и Гарварде, меня обучали импровизационной стороне джаза. И вот я вернулся домой, в Эфиопию, и стал проводить исследования. Есть такое племя — дираша, — которое играет целотонно-полутоновые уменьшённые гаммы. То есть то, что, как нас учили, создали Чарли Паркер и другие великие музыканты, используя целотонно-полутоновые и полутонно-целотоновые уменьшённые лады, — всё это уже существовало у народа дираша в Эфиопии. И я спросил: так кто же это придумал — Чарли Паркер или народ дираша?
Думаю, я могу угадать ответ.
Камаси сказал мне: «Ты меня убедил». Существует множество великих достижений, о которых мало кто знает. На юге Эфиопии есть инструменты, звучащие как тромбон. Они называются зуммара.
И что появилось раньше — тромбон или зуммара?
Зуммара. Вот о чём я говорю — о необходимости признать вклад людей буша. Или возьмите масенко. Его создали, натянув волосы из конского хвоста. По сути, масенко и виолончель звучат одинаково. Только вот на виолончели можно сыграть всё, что играется на фортепиано, а на масенко — лишь четыре-пять нот, не больше. Вот и вся разница. Поэтому сейчас я работаю над проектом, который называется «Перенести азумари в XXI век», — я собираюсь оцифровать все эти инструменты.
Вам 81 год, и вы по-прежнему новатор. Вы продолжаете создавать музыку — взять хотя бы ваш новый альбом.
У меня ещё многое впереди. И моя личная цель — показать миру вклад Африки, людей африканского буша и то, что они дают человечеству. Это моя следующая задача. Я хочу, чтобы люди во всём мире узнали, поняли и воздали должное. Это великие, гениальные люди. Именно над этим мы сейчас работаем. Я сотрудничаю с Калифорнийским университетом, чтобы оцифровать всё. Чтобы всё, что можно сыграть на фортепиано, можно было сыграть на этих инструментах — через компьютер, через облачные технологии.
Надеюсь, когда-нибудь я увижу вас вживую.
Я люблю американскую публику, потому что она приходит не просто послушать и получить удовольствие — она ещё и анализирует. Когда они слушают эфиопский джаз, они слышат в нём и европейскую, и африканскую музыку, слитые воедино. В этом и есть наука эфиопского джаза.
Наши дни рождения совсем рядом — я родилась 9 декабря, а вы 18-го. Какой самый важный жизненный урок вы несёте с собой?
Отдайте должное людям буша в Африке!
